КОФЕ  И  МОЛОКО

(ньябинг в азербайджанском молочном кафе)

 

Где-то между Таузом и Агдамом – узнал у прохожего. Само собой – Азербайджан. Какого хрена меня сюда и как занесло, я не знаю. Жарко неимоверно, не смотря на то, что только час назад я освежался в мутной, но достаточно холодной воде реки, которую всё тот же прохожий назвал Ганджачай. +30 или все 40. Лето в своём расцвете. До Армении, выходит, Ирана или Грузии рукой подать. До Киева – мерить, не перемерить. Это убивает.

Иду себе, матерливо пиная дорожные камни какого-то замусоленного автотракта. Оно и понятно: уже пол часа, как прошёл придорожную надпись "Кировабад", а этого Кировабада, как и нету. Во всяком случае, забегаловок каких-нибудь – жрать очень хочется. И вдруг: "Вот оно!" – аж крикнул от радости. Молочное кафе "Яма и К.". Захожу, с ума сойти: всё кафе размалёвано в чёрные и белые квадраты – столы, стулья, пол и даже потолок – похоже на клуб какой-нибудь шахматистский, типа "Четыре Коня" или что-то подобное. Может, буддийский? Хотя, какие могут быть буддисты в Азербайджане. После бесконечной, запечённой на солнце, пыльной жёлто-серости всё это, кажется стильным, аж жуть. Сонливо попахивает анашой – Азербайджан всё-таки!

Подхожу к стойке: стойка тоже чёрно-белая; руководит за стойкой – лет сорока, сорока пяти эдакий басмач: на чёрной морде, белая до неправдоподобия, как нарисована, разрезающая жизнерадостной соплёй чёрную и очень густую бороду улыбка.

          – Здравствуйте, – говорит, – садитесь, к вам подойдут.

          Сажусь – мать их, сервис! – за поделенный пополам двухцветный столик. Сажусь с чёрной стороны. Жду. Подходит минут через пять, разодетый двуцветным типа Янусом каким-то, официант.

          – Пересядьте, пожалуйста, на ту сторону, – тычет пальцем на белую половину с белым табуретом.

          Я в непонятке, но без возражений пересаживаюсь. Он мне меню и с небольшим акцентом: "Что желаете?", чурка хренов.

          Я их ненавижу после службы в нашей интернациональной Советской Армии. Молодой был, горячий. Лупил их, за ихнее упрямство стадное, как сидоровых коз. Их, когда чуть больше одного, сразу нужно мочить – сцикливые, но друг перед другом показывать это боятся, потому и вредничают: давят на то, что, мол, мужики храбрые. Как отмочкуешь, сразу видно, кто мужики, а кто чурки сцикливые, мать их. В основном, все мокроштанники – и по одному, и когда нее_чают: давят на то, что, мол, мужики храбрые. Как отмочкуешь, сразу видно, кто мужики, а кто чуркиты; только меньше двух, всё – успевай тазики подставлять, на мочу исходят. С глазу на глаз – слабаки! Они, задним делом, о семье вспоминают: детей штук десять, братьев три охапки, папа, мама, пять баранов и собака. Славянину что? – главное, что бы рубаха перед смертью чистая была надета. Всего-то делов; нету-то больше ничего.

Как я сюда попал? Как?

          Короче, пересел. Сижу, лукаю в меню. Что за ерунда? В меню всё чёрно-белое: шоколад – и тот, и этот; кофе и молоко.

          – Всё? – спрашиваю у этого, типа Януса.

          – Всё, – говорит, чурка ряженый, и давит на все тридцать два белозубую лыбу.

          – Ладно, – говорю, – принеси мне кофе и шоколад, раз такое изобилие в вашем разноцветном заведении.

          И тут мне этот скоморох ваххабитский выдаёт следующую лажу, приправленную всё той же лакейской улыбочкой во всю ширину, на сколько лица его паганинского хватает.

          – Нету, – говорит, – кофе для вас. Только молоко и шоколад… белый.

          – Слушай, – встаю, – Саид…

          – Я не Саид.

          – Мне по барабану, – начинаю злиться, – Саид ты или ещё какой Хер-Оглы. Что значит, нет для вас?

          Он отпрянул чуть в сторону, испугавшись, наверное, что я не только вопросы буду задавать, и давай извиняться:

          – Успокойтесь. Извините пожалуйста. У нас такая политика заведения. У нас не подают кофе… – тут он замялся, – не подают кофе… белым. Только молоко. И… только белый шоколад, а не натуральный. У нас политика… и… фирменное заведение…

          Ну, думаю, вообще полный алес, когда он слово "белым" сказал. Во, пацаны втянулись: белые, чёрные. Себе, значит, они кофе отвешивают, а я должен из-под Бурёнки кормиться? Уроды.

          – Короче, – говорю, – мне до заднего места вся ваша политика заведения, типа. Расовые предрассудки, мне типа чужды. Чёрные, белые – не по мне. Интернационалист я, понимаешь. Ты мне кофейку, Саид, сообрази и плитку шоколада, чёрного. Я устал жутко. Мне не хотелось бы до Киева, на одном молоке работать. Когда я голоден, перестаю быть пацифистом. Уразумел?

          По всему было видно, что Саид уразумел, хотя и заметно, что слегка расстроился: улыбка спала с лица. Оно и к лучшему – улыбки у них, у всех, шакальи: сам улыбается, а в голове его сам чёрт не разберёт, что творится.

          Сижу, жду этого Саида-Януса, метнувшегося с заказом, а сам в окно смотрю: грёбаная Пустота! Как я сюда попал? И тут ко мне подсаживается – аккурат, напротив – негр.

          Негр в Азербайджане, всё одно, что эскимос в Африке. Или москвич в Москве, когда на какой-нибудь оптовый рынок попадаешь, типа в Измайловском Парке. Я, знамо дело, в лёгком, но достаточно глубоком шоке.

          Негр, сказать правду, не просто негр, а чисто мавр натуральный: аж лиловый, как переспевшая слива, и весьма внушительной комплекции. Весь в зелёно–золотисто-красную ветошь одет; волосы – засаленные косички из-под вязаной шапочки. С собой у него – всего ничего: сумка какая-то, да кошелёк на шее. Глаза – чистый пломбир в шоколаде, как откусишь. Загляденье, а не негр!

          Тут и Саид подоспел. Два кофе и две шоколадки. Увидел, значит, негра – постоялец, видать. Беру кофе и свою шоколадку. Негр смотрит с удивлением на мой заказ и вдруг спрашивает, на чистейшем русском языке:

          – А зачем вы от молока отказались? У них молочко, фирменное блюдо. Очень аппетитно! Плюс, извините, познавательно, с точки зрения нового визуального опыта.

          – Слушай, – говорю я ему, – Тэфэри Мэкконен, или как там тебя ещё, сиди и цеди своё питиё. А то я, знаешь, совсем сегодня не настроен на мир-дружбу-кукурузу, могу и перестать быть пацифистом. Я и Саида об этом предупредил. Видишь, – показываю в сторону азербайджанского Януса, – почти не улыбается, сердешный. Меня догадка мучает одна: как я сюда провалился? А все эти чёрно-белые фишки, молоко это помороченное, мне – как дырка от задницы. Я люблю белое – сало, хлеб, водку разную, вареники с творогом, грибы… белые – но не сегодня и не здесь. Мучаюсь я, так сказать, – показываю "Максимке" на кофе и шоколад, – по-чёрному. Моторошно мне. Не тронь ты меня сегодня. Число-то хоть какое у нас на дворе?

          – Двадцать второе, – отвечает.

          – Вот видишь. Два дня, как в игольное ушко провалилось. Ни черта не помню, кроме того, что с друзьями, двадцатого, водкой в Киеве, на Нивках, загружались. И по всему видно, не плохо загрузились. Всё провалилось. В себя пришёл на обочине какой-то дороги. Вижу, перец в мою сторону идёт. Спрашиваю, "где я?", а он мне вещает, что я не далеко от Кировабада. Вот такие, понимаешь, каникулы с приключениями.

          – Да-а, – задумчиво протянул мавр, – А откуда вы про Мэкконэна знаете?

          – Политинформацию не прогуливал по пятницам, – отвечаю ему язвительно, – и "Правду" с "Мурзилкой" умею между строчек читать. Так-то! Историю Эфиопии у нас же со второго класса преподают, вместо уроков украинского языка и литературы и истории родного края. Уроки музыки – только рэп и реггей. Не знал? Украинец я. Мы про Эфиопию, Америку, Австралию какую-нибудь грёбаную, знаем больше, чем про Запорожскую Сечь и Речь Посполитую. Черта национального характера у нас такая – всё не наше, нам ближе, чем своё. Ты думаешь, мы в Чад какой-то или Сомали, сало посылали в своё время оттого, что сами сыты? Или в Афганистане положили своих, голубоглазых, потому, что нам есть хоть чуть-чуть дела до ихнего Аллаха? Родные вы нам, – кривляюсь: делаю вид, что плачу, – Вот и знаю я про чёрного Льва Иудейского, больше, чем про Сагайдачного. И сам, когда трезвый, мечтаю Ямайку к Африке прилепить, что бы тебе там курилось отменно. Ты откуда сам будешь? У тебя там, небось, на родине, сейчас собралось всё племя и си-и-ильно переживает за сложившуюся в Украине ситуацию. Шамана пригласили, тамтамы вытащили, души предков вызвали, а ты тут.

          Негр обиделся: сидит молча, сопит, кофеёк потягивает. Мне то же неплохо: отшил его, можно и более глобальным вопросом увлечься. Как я сюда попал? Как? Вдруг негр оторвался от кофе и говорит тихо, как извиняясь:

          – Вы, между прочим, зря ёрничаете. Я – русский.

          Тут я чуть со стула не повалился. Смешно стало: русский-негр, чем не находка для какого-нибудь бандеровца украинского или того хуже – русского национал-социалиста. Во, подвезло парню!

          – Вижу, – говорю, – что русский. Тебе бы ещё бакенбарды такие, с полкило, не больше, и вылитый Пушкин. Ну, тот, который Александр Сергеевич великий. А звать-то как? Только не говори, что Максимка, а то, я не выдержу.

          Негр ещё больше расстроился, но как звать сказал:

          – Боря, – молвил он елё слышно. Здоровый, а насупился. – Боря Зильберштейн.

          Когда он произнёс фамилию, мне сделалось совсем не смешно. Ждут его национал-социалисты, ей Бо, ждут.

          – Эко, тебя, брат, угораздило. Боря, Боря… если ты ещё и гомосексуалистом окажешься, я вообще в Бога верить перестану. Русский ты наш.

          – Ну, я же не виноват. Русским в паспорте записан. Родился в Курган-Актюбинской области, в городе Кировабад. Тёзка этого городка, только в Таджикистане. А насчёт гомосексуализма, Бог миновал.

          – Успокоил. Как камень с души. Спасибо тебе, Боря Зильбер… как там тебя, Боря. А здесь-то ты, какого рожна?

          – С паломничеством.

          – ???

          – Кировабад этот, до 1935 года, звался весьма символично: Ганджа. Есть предположение, что именно с этого места и началась великая миссия Освобождения Сознания на территории Евразии. Места здесь плодородные, в смысле произрастания той "зелёной травы", о которой в Библии упоминается. Знаете?

          – Что, знаете? Про то, что малограмотные папуасы не смогли прочитать, не исковеркав, обычное библейское Иегова. Что Иегова у них в Джа обратился. Как ты можешь верить во всю эту чушь. Ты же… – тут я хотел, было, произнести слово "русский". Но, оценив Бориса ироничным взглядом, передумал. Ему и так досталось от родителей. И от Джа его, ему тоже чуть цепонуло по лицу – чёрное, как шайба хоккейная.

 – Мне вся эта галиматья, до лампочки, – продолжаю разговор, – меня больше интересует вопрос "как я сюда попал?", а не накуренный бред последышей Маркуса Мосаи Гарви. Ты траву куришь, нарко-диллерам вавилонским нажиться позволяешь – вот тебе и весь расклад твоей борьбы. И не нужно для этого дреды крутить, – и в голове, и на ней – что бы понять простые вещи. А то, сидит себе какой-нибудь простой голубоглазый "ямайский" паренёк из Ивановской области, как Гамлет какой-то, с виртуальным черепом Боба Марли в руках, и дулю в голове крутит: "Быть или не быть?"; а сам – убитый напрочь, только и делов – до парохода в Эфиопию дотащить. А где тот пароход? Даже если и вырисуется его спасительный силуэт на "ямайской" реке Клязьма, то Гамлет этот, вряд ли до него самостоятельно дойдёт. А ещё лучше – привидится ему этот пароход, какой-нибудь башней вавилонской, только на воде, и пиши пропало: заплюёт её от трубы до киля и дальше валяться пойдёт, к корням прислушиваясь до вередов на заднице. Потому как, укуреный наш паренёк. Чего с него взять? Так-то братец Боря. Такой вот несимпатичный расклад у нас с тобой получается.

– Но ведь травокурение имеет и чисто терапевтические способности. Притупляет агрессивность, например.

– Про пацифизм мульку мы уже слыхали. Пацифизм, говоришь,– хорошо! А это Вавилону только и нужно. Пацифистов легче в копилку складывать. Оно сидит себе с притуплёнными рефлексами, на кой хер ему, что там Югославию или Ирак бомбят. Сечёшь, к чему я вырисовываю. Дрянь твоя трава, однозначно. Завтра и Эфиопию твою с калом мировым мешать станут. Ну, выйдут Три Богатыря уделанных, по паковану на брата, и что? Станут в бомбардировщики папиросами кидаться? Или дымовую завесу над Эфиопией учадят? Кабздец твоей Аддис-Абебе будет. Нет, Миру рановато до идеалистических идей пацифизма. Что станешь делать, пацифист Боря, когда капут твоей Эфиопии настанет?

– Всё справедливо вы говорите, но вот одна загвоздка: Эфиопия-то, в голове она. Вавилон умом нужно разрушать, высвобождая сознание от всего чуждого. А трава – она, как раз, помогает расширению сознания, очерчивая все грани твоего внутреннего "Я", без всей вавилонской, как вы выражаетесь, галиматьи. Тут и корни вибрировать начинают, выползая наружу мистическими волнениями и творческими переживаниями. И не нужно фурункулов на заднице ждать. Просто, отдаться во власть сокрытого "Я" и не препятствовать его сакральной сути и сути Просветления.

– Ну ты, как не русский. Я ему про одно, а он мне – про "Я" расширенное. Я не знаю, в гипофизе ли у тебя твоя Аддис-Абеба застряла, но скажу я тебе так, – начинаю заводиться, – У меня в голове вся геополитическая карта Мира сидит со всеми переживаниями её пятимиллиардного с хвостиком населения, а Украины там нет. Она в сердце. Понимаешь? Сейчас доходчивее попытаюсь втемяшить тебе эту самую маечню. Вот Бунин, к примеру, или Аксёнов, или Солженицын, или там Набоков, Бродский в Америке или Франции жили? Жили. И кем они там стали? Скажешь американцами, да французами. Нет! Были и остались русскими. Потому как Россия у них в сердце, а не в башке. Потому и ходят все эти западные пустышки головастые и недоумевают, мол, умом душу славянскую не понять. Знамо дело, не понять умом, потому как она в сердце у славян и там её понимать надобно. И не понимать даже, а чувствовать. И моя Украина там. Хреновая, как себорея, но в сердце – и ты её ни какой травой оттуда не выкуришь. А начнёшь умом её понимать, кумекалка поломается. Так и происходит с нашими эмигрантами во всём Мире. Хохол, серб или русский, он и в Эфиопии твоей, и в Папуа Новой Гвинее, славянином и останется. Если, конечно, он не ошибка Природы, что Аддис-Абебу в Кировабаде или голове своей ищет. Ты уж извини меня. Ты негр, хоть и русский с фамилией, не приведи Господь. Тебя я понимаю, тебе Аддис-Абеба, как воздух необходима – тоска, как и у славян, по Родине. Ты её, наверное, и чувствуешь так же, как и нам положено. Но когда Иванов, Петров и Сидоров начинают запускать по кругу, ратуя за легализацию травы, которая только неграм в радость, тут уж прости. Разные у нас генетические весы. У тебя на чаше Сознание, которое нужно обгредить, как компьютер какой-то, а у меня – душа, её и так мерить, не перемерить. Ты Корни свои ищешь, а наши Ивановы, Петровы, Сидоровы их теряют, и смотреть на них чисто стыдно. Для тебя ганджа – оружие против Вавилона, а для них ганджа – план, что с латыни "плоскость" означает. Только они, в большинстве своём, ещё дети и не понимают, что славянской душе объём нужен, потому и хихикают чаще, чем в смысл врубаются. Плоско им от травы, вот и смеются над плоскими же шутками, предполагая, что в этом весь предел мечтаний и заключён. Не наше это. Мы отродясь чужого не брали, но и своего не отдавали, а если и отдавали – помнили, кому и обязательно за должком возвращались. Так что, тебе по заповедям Сэма Брауна жить, а нам ещё "Велесову Книгу" нужно отыскать. Вот и весь сказ.

          Кофе был уже допит. Мы с Борей на том и распрощались, оставив азербайджанским служителям Вавилона, пять баков сверху. Я улетел в Киев – еле-еле добрался до Баку – сервис, мать их. У Бори я так и не поинтересовался куда он. Надеюсь, ему повезёт попасть к себе в голову – в Эфиопию (чудно даже как-то: к себе в голову попасть – ключ из папиросы нужен). "Велесову Книгу", пока, так и не нашли… Впрочем, это не все загадки: мне так и не удалось узнать, каким образом я оказался в предместье странного азербайджанского городка Кировабад, чьё старинное название манит к себе жителей виртуальной Аддис-Абебы своим простым и звучным именем – Ганджа. Да и неважно это уже.

 

© Рябуха Дмитрий 1 марта 2001 г.