Петр  Александрович Мейлахс СПбГУ,  факультет социологии, аспирант. Email: mpeter@hotmail.ru  тел.311 22 35, 941 01 11

Четвертая мировая война или очередная моральная паника


        Начиная с 90-х годов, все чаще и чаще приходится слышать, что проблема наркотизма и наркомании в обществе приобретает масштабы эпидемии и угрожает самому существованию российского государства. В подтверждение этого приводятся умопомрачительные цифры - например, г. Шакиров в своей книге “Наркобизнес в России” пишет, что “В больших и малых городах России, согласно анонимному опросу, почти 95% молодежи пробовали наркотик хотя бы один раз”.1 Со страниц периодических изданий не сходят алармистские и апокалиптические прогнозы о том, что Россию ожидает “наркотический ад” и “национальная бедствие”, что увлечение наркотиками распространено повсеместно и угрожает генофонду нации, и только самые жесткие и репрессивные меры могут вытащить Россию из ее практически безнадежного положения.2

      Параллельно с этим активно тиражируется образ наркомана, который “готов на все” ради одной единственной дозы. При этом ему часто приписываются самые худшие черты – подлость, вероломство, непостоянство, дьявольская хитрость, склонность к беспричинному насилию “под кайфом” и к насилию, обусловленному корыстными мотивами, в поисках этого “кайфа”.

     При этом непонятно, откуда берутся все эти  апокалиптические цифры, прогнозы, кривые и графики, кем и когда проводились многочисленные опросы, на которые ссылаются  пишущие об этом журналисты и ученые. Эти цифры, потом, кочуют из статьи в статью, обрастая все более ужасающими подробностями. Мне доводилось читать об употреблении наркотиков  даже в детском саду(!) Журналисты, понятное дело, не опускаются до таких скучных деталей как указание источников и методологии исследования, но, к сожалению, этим грешат и некоторые ученые. Так книга одного весьма уважаемого

исследователя, работающего в одном из крупнейших российских ВУЗов, изобилует ссылками из различных бульварных изданий, причем именно в качестве источника объективных данных о распространении наркотизма в обществе. И это, к сожалению, не единственный пример такого неряшливого обращения с фактами.

      То же самое касается и “характерного” поведения наркозависимых и будто бы свойственных им типических черт. Такое чувство, что пишущие об этом СМИ и, увы, снова приходится констатировать - многие ученые составили свое представление о наркозависимых из анекдотов да разговоров на коммунальных кухнях. Опять-таки, наркозависимые видятся ими как некая целостная категория, без существенных различий между собой. Оно и понятно, ведь враги должны быть все одинаковы, не существует хороших и плохих врагов, есть только “мы” и “они”, или мы их или они нас. Вообще для сегодняшней ситуации характерно преобладание военной риторики – слова “наркофронт”, “война с наркотиками”, “наркотическая оккупация” и т.п.  так и льются с экранов телевизоров и не сходят со страниц газет. Есть соблазн списать такую риторику на милитаризованность сознания нашего общества, существующую с советских времен. Однако, это не так. Подобная милитаризация социальных проблем вообще и проблемы наркотизма в частности свойственна и многим западным странам, особенно “самой демократичной из демократических стран мира” – США. Там постоянно идет война – во времена президента Никсона  - “война с преступностью”, при Рейгане – “война с наркотиками”, сейчас  - “война с террором”. Очевидно, что подобной милитаризацией власти добиваются тотальной мобилизации населения на борьбу с видимым или невидимым врагом. При этом другие проблемы, например, такие как социальное неравенство, расовая дискриминация или ущемление прав женшин, отступают на второй план.

     На самом деле ситуация не так трагична, как ее рисует воображение массового сознания. Несмотря на всю ее сложность, она отнюдь не безнадежна. Мы все еще не достигли (и надеюсь, не достигнем) уровня наркотизма, существующего во многих странах Запада. Так, например, согласно данным одного из самых  масштабных исследований наркотизма “Мониторинг будущего”, проводимого в Америке среди выпускников школ и учащихся колледжей, количество людей, попробовавших наркотик хотя бы раз в жизни, колеблется от 41% до 65% в зависимости от года проведения опроса. У нас этот показатель составляет примерно 30 %3 .Это не повод для самоуспокоения, но и не причина для алармистских настроений.

      Таким образом, отношение общества к наркотикам, существующее на сегодняшний день, лучше всего характеризуется  понятием “моральной паники”, термином введенным в обиход социологом Стэнли Коэном в начале 70-х годов, то есть страхом, что какое-либо явление подрывает сами моральные основы, на которых покоится общество.4 Только угрозой этим основам можно объяснить ту паническую реакцию, которая преобладает сегодня у нас. Или, еще один термин, – “девиационным преувеличением”, то есть раздуванием реальных масштабов какого либо негативного общественного явления. Что же такое эта самая моральная паника? Социологи Эрих Гуд и Нахман Бен-Иегуда выделяют пять составных элементов моральной паники: 1) повышенная озабоченность поведением определенной группы; 2) повышенная враждебность к этой группе; 3) широко распространенный консенсус, что поведение этой группы несет в себе угрозу всему обществу; 4) преувеличение числа лиц, демонстрирующих это поведение, и угрозы, заключающейся в нем; 5) неустойчивость существующей ситуации.5

      Очевидно, что в нашем обществе налицо все признаки моральной паники: озабоченность поведением группы лиц, называемой “наркоманами”,  демонстрируется на всех уровнях, начиная от коммунально-бытового и заканчивая самым высоким – многочисленные президентские и правительственные комиссии, всевозможные спец.программы и т.п. Не думаю, что нужно подробно останавливаться на том какая враждебность существует сегодня в Российском обществе в отношении наркозависимых и лиц употребляющих наркотики – ведь призывы некоторых популистски настроенных губернаторов ввести смертную казнь за преступления связанные с наркотиками, очевидно,  являются не столько следствием их личной позиции, сколько попыткой выполнить  некий социальный заказ, То, что существует единство мнений относительно опасности  употребления наркотиков (реальной и мнимой) явствует хотя бы из позиций различных фракций Российского парламента, который, что бы там ни говорили, все-таки представляет различные социальные группы нашего общества – все они как один говорят о “национальной катастрофе” наркотизации, которая грозит России. О преувеличении реальных размеров угрозы мы уже говорили. Ну, а то, что ситуация неустойчива ясно и так – неустойчивость это, пожалуй, единственная устойчивая черта современной российской реальности.

         Эти слова не должны пониматься так, будто наркомания не является большой бедой; да, наркомания это серьезная социальная проблема, которой нужно противостоять, используя все общественные ресурсы, но самим при этом оставаясь трезвыми, то есть, не утрачивать трезвого взгляда на вещи, а не отправляться в очередной моральный крестовый поход. Во время моральной паники происходит сенситизация, то есть обостренное восприятие вреда, связанного с каким-либо условием, в нашем случае с наркотиками; при этом такой же или больший вред, обусловленный другими причинами (например, злоупотреблением алкоголем)  недооценивается или игнорируется. Так, доля лиц, совершивших преступление в состоянии наркотического опьянения в 1997 году, составила лишь 0.8% от всех выявленных лиц, совершивших какие-либо преступления. Доля же “пьяной” преступности составила в среднем  40% всех преступлений.6 Еще одной отличительной чертой моральной паники является создание “народных дьяволов” – своего рода козлов отпущения, на которых сваливают немалую часть существующих в обществе социальных проблем. Например, сегодня, “наркоманы” являются одними из главных обвиняемых в недоборе призыва на военную службу, и, как следствие, в разрушении обороноспособности страны. “Народный дьявол” – это популярный в обществе стереотип, то есть злодей, все действия которого оцениваются в соответствии с данным ему ярлыком.

        Моральная паника таит в себе немалую опасность, нередко не меньшую, чем то зло, для борьбы с которым она создавалась, -  ибо моральная паника – это социальный конструкт, в создании которого участвуют “моральные антрепренеры”7 всех мастей: и правительство, и СМИ, и различные государственные и негосударственные организации.  Вообще, любая социальная проблема – это социальная конструкция: в мире (в том числе и социальном) существует немало ужасных вещей, однако лишь небольшая их часть воспринимается как социальные проблемы, и, наоборот, то, что воспринимается как социальная проблема, может не иметь объективного обоснования в реальности. Как писал знаменитый американский социолог, один из основателей школы символического интеракционизма Герберт Блюмер “социальная проблема - это то, что общество определяет в качестве таковой”.8 Социальная проблема может появиться и исчезнуть, хотя само явление остается и даже растет. Например, проблема бедности, доминировавшая в США в 30-х годах, практически не фигурировала в качестве социальной проблемы в течении войны и последующего десятилетия, вновь появившись лишь в начале 60-х. Означает ли это, что все это время, то есть во время войны и сразу после нее, бедности не было?  Американская моральная паника по поводу наркотиков начала 80-х годов, когда и появился пресловутый термин “война с наркотиками” (War on Drugs) вспыхнула тогда, когда реальное  число актуальных потребителей наркотиков шло на спад, и погасла в конце десятилетия, несмотря на то, что потребление наркотиков в обществе нарастало.  Движение против вождения в пьяном виде в той же Америке (“Матери против пьяных водителей”) появилось и набрало силу без всякой связи с каким-либо повышением ДТП в состоянии опьянения. Фактически,  в то время количество ДТП в США было меньше, чем в любой из развитых западных стран.9 Более того, для возникновения моральной паники объективное условие не обязано существовать вовсе – так было в средневековой Европе во времена охоты на ведьм.10 В этом случае, для постулирования взаимно-однозначной связи между величиной какого-либо явления и социетальным ответом на него, необходимо признать существование ведьм.

     Таким образом, ясно, что моральная паника представляет собой не отражение некоего объективного условия, а общественно созданное “девиационное преувеличение”. Иными словами, решающее значение имеет не объективное существование явления, а процесс придания ему общественной проблематики. В чем же заключаются основные опасности моральной паники?

     Их несколько. Во-первых, моральная паника переводит всю проблему в военное русло, отвлекая все или основные общественные ресурсы на “борьбу” с “наркоманами”, при этом меры социального характера уходят на второй план. Во-вторых, моральная паника не устраняет явление, вокруг которого она сформировалась, а, наоборот, усиливает его. Так еще Стэнли Коэн, автор понятия моральной паники, отмечал, что движение “модов” и “рокеров” (аналог современных панков и поклонников электронной музыки, рэйверов), существовавшее в Англии в начале 70-х, только усилилось от поднятой прессой шумихи. Так же обстоит дело и с ультраправым экстремизмом – пресловутые “скинхеды”, и с футбольными фанатами…

      То же самое происходит и с наркотиками. Из-за бездумной и слепой борьбы с ними, в глазах молодежи, которая во все времена отличалась нонконформизмом, наркотики представляются  инструментом борьбы против “системы”, против мира взрослых, против мира обыденности и компромисса. Часто удивляются, почему в молодежных субкультурах так распространено употребление наркотиков. Никакого секрета тут нет - загоняя наркотики в глубокое подполье,  делая из тех, кто употребляет наркотики, изгоев, противостоящих всему обществу, общество тем самым делает из них “революционеров”, таким образом рекрутируя в их ряды всех тех, кто хочет казаться “независимым” и “крутым”. Существует даже такое мнение, что если бы общество подходило к употреблению наркотиков, особенно тяжелых, не с праведной яростью, а с некоторой снисходительностью, состраданием, и, может быть, даже с некоторой долей брезгливости, как это сегодня происходит в некоторых либеральных западных странах, ситуация изменилась бы к лучшему.

      Для того чтобы эффективно противостоять наркотикам, необходимо нивелировать главный механизм вовлечения в наркосубкультуру – престижность их употребления. Например, в Америке сегодня крайне непрестижно употреблять крэк. Для людей, его употребляющих, появилось уничижительное название “крэкхед”, что можно перевести примерно как “голова, пропитанная крэком”. Американские исследователи Голуб и Джонсон обнаружили, что доля задержанных за употребление крэка  снизилась с 69% в 1987-м году до 17% 1993-м.11 Многие социологи связывают это с тем, что крэк постепенно приобретает дурную славу наркотика для неудачников. В различных (в том числе уличных) субкультурах употребление крэка все больше воспринимается не как проявление “крутости”, а как проявление слабости и моральной деградации.12

     Кстати, брутальность сегодняшней российской ситуации во многом связана с тем, что у нас не существует четко очерченной субкультуры употребления легких наркотиков. Употребление любых наркотиков у нас стигматизируется, то есть осуждается и морально и юридически,  одинаково. На западе такие субкультуры существуют, например, в кампусах (университетских городках). Проникновение тяжелых наркотиков в подобные субкультуры крайне мало, опять-таки, в первую очередь, из-за их крайней в них непопулярности. К сожалению, у нас подобных, четко очерченных границ, практически не существует. У нас все, что связано с наркотиками, буквально пропитано насилием и преступностью. Подробное рассмотрение очень важного вопроса о том, почему у нас криминальная субкультура так тесно связана со всеми остальными субкультурами, выходит за рамки этой статьи. Причин этому много. Ограничимся лишь одной. И у нас, и на Западе, до молодежной революции 60-х употребление наркотиков было распространено, главным образом, в уголовной среде. Однако там, в молодежной революции участвовали широкие слои населения, и, в первую очередь, студенты колледжей и молодые профессионалы, что позволило создать им свою собственную относительно автономную субкультуру. У нас же ввиду немногочисленности и маргинальности наших “хиппи” 70-х, этого отрыва от криминалитета не произошло.

     Эффективная антинаркотическая профилактика должна стремиться к тому, чтобы употребление наркотиков (особенно тяжелых) ассоциировалось не с “пощечиной общественному вкусу”, а с принадлежностью к низшим слоям общества, к тому, что на Западе называется андерклассом. Моральная паника, сложившаяся сегодня вокруг наркотиков отнюдь не способствует этой цели. Демонизация наркотиков, проводимая сегодня в СМИ и не только в них, лишь способствует созданию ореола “бунтаря” вокруг личности наркозависимого и тем самым, вовлечению новых рекрутов.

     Разумеется, не нужно понимать эти слова так, будто с падением престижа злоупотребление наркотиками совсем исчезнет из общества. Во все времена в обществе существовал устойчивый  андеркласс, где злоупотребление различными психоактивными веществами носило выраженный, а порой и массовый характер. Меры, направленные на снижение наркотизма в этих слоях населения, должны быть направлены, в первую очередь, на улучшение их общего экономического и социального положения и прививку им ценностей доминантной, то есть, основной культуры. Вместе с ценностями доминантной культуры придет и отрицание наркотической и криминальной субкультур. Только действуя таким образом, можно рассчитывать на сколько-нибудь заметное снижение наркотизма в обществе. Существует мнение, что чем индифферентнее общество к какому-либо негативному явлению, чем  менее репрессивна политика в отношении него, - тем большее число людей в него вовлекается, и тем сильнее становятся нормы и ценности тех, кто в нем участвует. Это не так. Моральная паника, наоборот, лишь усиливает то явление, вокруг которого она сформировалась. Она также только укрепляет границы наркосубкультуры, как в свое время гонения на народовольцев и эсеров сплотили их ряды и довели их организационную структуру до совершенства.

Однако, это не означает, что общество должно сидеть сложа руки. Но меры, направленные на решение проблемы наркомании, должны стать не более, а менее репрессивными. Меры, связанные с наказанием, должны уступить место  социальным и реабилитационным, то есть политика “войны с наркотиками” (War on Drugs) должна смениться политикой “снижения вреда” (Harm Reduction).13 Такая политика включает в себя в том числе и частичную декриминализацию отдельных наркотиков и постепенную либерализацию уголовного законадательства.

       Разжигание страстей вокруг наркотизма в обществе не единственное вредоносное последствие моральной паники.

Сея страх и распространяя различные мифы, связанные с наркотиками, она способствует стигматизации наркозависимых – наложению на них клейма, тем самым препятствуя их реабилитации. Кроме того, различные мифы, циркулирующие в обществе, отрицательно сказываются на антинаркотической профилактике. Поясню сказанное, но сначала вкратце остановимся на основных мифах, существующих сегодня в отношении наркотиков и наркозависимых. Вообще, по справедливому выражению петербургских социологов Леонида Кесельмана и Марии Мацкевич, до сих пор “…несмотря на постоянно растущий поток антинаркотических публикаций и выступлений, наркотизм продолжает оставаться одной из наиболее мифологизированных сторон не только общественного, но и профессионального сознания”.14 Благодаря нескончаемой череде антинаркотических публикаций, о мифах, распространенных сегодня в массовом сознании наркозависимых, сегодня известно чуть ли не больше, чем о тех, что существуют в массовом сознании как “простых граждан”, так и части профессионального сообщества, призванного решать проблему наркомании.

Среди мифов, распространяемых СМИ, а именно из них подавляющее большинство молодежи (основная целевая группа) узнает львиную долю информации о наркотиках, можно выделить четыре главных: 1) чрезвычайная легкость с какой человек привыкает к наркотикам (часто приходится слышать об одном “роковом” употреблении, в результате которого ребенок, в прошлом отличник и спортсмен, становится законченным наркоманом); 2) крайняя трудность, фактически невозможность отказа от наркотиков тех, кто попал от них в зависимость; 3) одинаковый вред всех наркотиков – иногда приходится слышать, что разделение наркотиков на “легкие” и “тяжелые” существует только в сознании наркомана; 4) одинаковая уязвимость всех людей перед наркотиками – наркомания косит всех подряд, вне зависимости от типа личности, пола, национальной принадлежности и социального слоя.

В цели данной статьи не входит подробное рассмотрение и опровержение этих и других мифов, существующих в массовом сознании, равно как и опровержение других мифов – тех, что существуют в массовом сознании наркозависимых. Можно лишь сказать, что первое употребление крайне редко приводит к возникновению зависимости;  достаточно большое число даже тех, кто попал в зависимость от наркотиков,15 в конце концов, от них отказывается; разделение наркотиков на легкие и тяжелые существует не только в сознании наркомана, но и в сознании все возрастающего числа специалистов (особенно на Западе); и что для разных людей наркотики представляют неодинаковую опасность, – например, для людей, страдающих коморбидной (сопутствующей) психической патологией, наркотики несут особую угрозу.16 Это же касается социальных групп, живущих по определенным субкультуральным ценностям; среди мужчин наркомания более распространена, чем среди женщин; доля наркозависимых варьируется от одного социального слоя к другому и т.п.

Неизвестно, что достигается подобными “страшными историями”, возможно, определенный процент населения действительно не пробует наркотики, благодаря такой антинаркотической пропаганде. Но, очевидно, что у такой политики есть два существенных недостатка. Первый из них связан  с утратой кредита доверия к любой информации, исходящей из органов, занимающихся профилактикой наркомании – наслушавшись разного рода “страшилок” и убедившись либо на своем опыте, либо на опыте своего непосредственного окружения, что эти сведения не соответствуют действительности, человек перестает доверять любой информации, в том числе, крайне полезной и даже необходимой. Второй недостаток, наоборот, связан с чрезмерным влиянием полученной информации, формированием  стереотипического поведения и “самоосуществляющихся прогнозов”.

Истории о “характерном” поведении наркоманов, способствуют формированию у тех, кто соприкасается с наркотиками, специфической социальной идентичности, принятию особой  роли наркозависимого и связанных с этой ролью моделей поведения. Когда на человека навешивается “стигма” (этикетка или ярлык) - “алкоголик”, “наркоман”, “двоечник”, она оказывает воздействие, как на его личность, так и на систему взаимных ожиданий между ним и обществом, иными словами, ему приписывается определенная роль – роль девианта, которая во многом и определяет его поведение.17 (Конечно же, принятие девиантной идентичности длительный и сложный процесс, в котором принимают участие самые различные социальные группы - в первую очередь, органы образования и правоохранительные органы - и рассмотрение которого не входит в цели данной статьи). В итоге,  непродуманная, сеющая панику и тенденциозная информация, выдаваемая за профилактику, безусловно, оказывает влияние на этот процесс, воздействуя, как на самого индивида, так и на его семью и, конечно же на все общество в целом. То же касается и самооправдывающихся прогнозов18 - попав в зависимость от наркотиков и слыша на каждом шагу о практической невозможности отказа от них, наркозависимый  утрачивает зачастую и без того хрупкую мотивацию бросить наркотики, заранее предвидя, что все его попытки обречены на неудачу. (Кстати, нередко он активно эксплуатирует этот миф, объясняя и оправдывая свое поведение перед окружающими). То же и с обществом - полагая, что наркозависимый - это неизлечимый, “терминальный” больной, окружение начинает относиться к нему как к зачумленному, заранее отказывая ему в какой-либо поддержке. Опять-таки, проблема этим не исчерпывается – отказ от наркотиков объективно очень сложный процесс, требующий приложения всех сил как наркозависимого, так и его окружения. Мифы о невозможности отказа от наркотиков делают этот процесс трудным вдвойне. Несомненно также, что миф об обязательном переходе с легких наркотиков на тяжелые тоже способствует “самоосуществляющемуся прогнозу” - наркотической эскалации.

Получается, что моральная паника, раздуваемая вроде бы для того, чтобы препятствовать распространению наркотизма в обществе, на деле лишь обостряет проблему: она увеличивает “диаметр наркотической воронки”, затрудняет процесс реабилитации наркозависимых и снижает эффективность антинаркотической профилактики.

      Зададим себе вопрос, который ставили древние римляне – cui bono? Кому это выгодно? Кто объективно заинтересован в моральной панике, чьим интересам служит раздувание этой серьезной, но не грозящей апокалиптическими последствиями, опасности? Существует несколько ответов на этот вопрос. Марксистская социология и у нас, и на Западе всегда подчеркивала экономическую и идеологическую заинтересованность правящего класса и “его прислужников” в существовании различных форм отклоняющегося поведения, которое, в свое очередь, рассматривалось как проявление стихийного протеста против класса “эксплуататоров”. Как ни странно, подобный редукционистский подход получил распространение и у многих российских социологов либерального направления, отбросивших политическую программу марксизма (пролетарская революция, власть рабочих и крестьян), но оставшимся верными (намеренно или нет) его философскому основанию (экономический сверхдетерминизм).  Сплошь и рядом приходится слышать, что административные органы не заинтересованы в снижении наркотизма, потому что  вместе с этим будут снижены их административные ресурсы, силовые структуры также в этом не заинтересованы, поскольку от этого зависит их финансирование, а врачам-специалистам наркотики нужны для оправдания их деятельности и заполнения нужного (а по возможности растущего) числа больничных коек.

      Думаю, что подобная одномерная модель заинтересованности не  передает существа дела. Безусловно, экономические и административно-политические мотивы имеют место и, во многом, действительно определяют позицию различных социальных групп. Но не только они определяют заинтересованность этих групп в моральной панике вокруг наркотизма. Речь идет о других мотивах и о другом типе господства – пожалуй, самым важном в современную эпоху – символическом доминировании.19 Социальные группы, заинтересованные в моральной панике, не просто стремятся выкачать побольше денег из государства и из карманов платежеспособных пациентов, - они стремятся навязать свое видение социальной реальности, свое определение ситуации. Множество современных битв проходит не на полях сражений и не у фабричных проходных, как это было в прошлом. Они разгораются на страницах научных и популярных изданий, на кафедрах университетов, на парламентских трибунах. Современные битвы, по выражению Фуко, это битвы за правду. Ибо, “правда – это уже власть”20.

      Один из основателей чикагской школы социологии Уильям Исаак Томас еще после первой мировой войны сформулировал свою знаменитую “теорему Томаса” – “если люди определяют ситуацию как реальную, она реальна в своих последствиях”.21 Отсюда важность тех символических битв, о которых говорилось выше. Стоит представителям силовых структур внедрить в общественное сознание (и сознание, правительственных структур, которое есть его часть) криминальную модель потребления наркотиков, согласно которой проблема наркотиков - это, прежде всего, проблема преступности, и основные средства будут направляться на борьбу с наркомафией, неважно, будет ли достигать эта борьба поставленных целей или нет.22 Точно так же если медицинским работникам удастся настоять на своем видении наркомании, при котором наркотизация человека есть прежде всего результат его биологической или психологической предрасположенности к наркотикам (или “антисоциальному поведению” в целом), - и главные усилия сосредоточатся на выявлении  и лечении лиц с различными расстройствами личности. Таким образом, символические битвы – это битвы за определения,  категоризации, критерии классификации, теоретические модели.

       Правоохранительные органы, путем милитаризации проблемы наркотизма и наркомании и преувеличением реальных размеров опасности, занимаются не просто выбиванием государственных средств для увеличения личного благосостояния; пытаясь навязать обществу силовое решение проблемы, они тем самым стремятся сделать ее своей, показать легитимность такого решения, доказать, что ключи к ее решению лежат в сейфах МВД, - определить социальную ситуацию так, чтобы стало очевидным, естественным и само собой разумеющемся, что наркомания – это прежде всего одна из проблем преступности, а раз так, то кому как не силовым органам надо отдать приоритет в борьбе с нею. Определенные экономические дивиденды – лишь одно из частных следствий такого символического доминирования, конечной же целью является победа мировоззрения в данном вопросе, победа своих определений, подходов и систем классификаций, своих систем естественностей и самоочевидностей.

       Если стратегии работников правоохранительных органов в основном сводятся к милитаризации проблемы наркотиков, то для агентов медицинского поля и, прежде всего, тех, кто специализируется в наркологии, характерно медикализация наркотизма, я пишу “наркотизма”, имея ввиду сложнейший культурно-социальный феномен потребления в обществе различных психоактивных веществ. Так вот, в глазах врачей этот сложнейший феномен фактически отождествляется с наркоманией, то есть с психическим заболеванием. Употребление наркотиков в немедицинских целях (неважно каких, когда и как) автоматически приравнивается к злоупотреблению ими. Причины же наркотизации усматриваются в индивидуальном,  врожденном или приобретенном,  дефекте личности, названия которому даются самые разные. Для одних он обозначается туманным словом “склонность”. Другие говорят о нарушении метаболизма. Третьи видят корень зла в сопутствующем психическом заболевании – “коморбидной патологии”. В любом из этих случаев речь идет об индивидуальных нарушениях, имеющих патологическую основу и требующих неусыпного врачебного внимания. (Здесь имеются ввиду те положения, которыми, работники медицинского поля реально руководствуются в своих практиках, а не различные риторические экзерсисы и реверансы в сторону социологии). Очевидно, что внедрение в массовое сознание модели, согласно которой наркотизм (не путать с наркоманией) – это в первую очередь болезнь, имеющая причины, коренящееся в индивидууме, способствует доминированию другого мировоззрения – медицинского. Ведь, если наркотизм это болезнь, то победить ее могут только те, кто знает, как ее лечить, то есть специалисты-наркологи. Ясно также, что стремление медикализировать проблему наркотизма в обществе, в большинстве случаев, не является скрытым желанием поживиться за счет нее, это просто еще одна форма символического доминирования, попытка (и весьма успешная) представить проблему наркотизма в таком свете, что главными спасителями человечества от наркотиков будут врачи.

      Преувеличение реальных размеров опасности наркотизма и угроз с ним связанных, то есть моральная паника, играет на руку тем, кто, осознанно или неосознанно, стремится распространить медицинское определение на эту область социальной реальности.

В современном мире, все чаще различные “аморальные” или отклоняющееся формы поведения объявляются болезнями – последний крик моды - это так называемая “интернетомания”, зависимость от компьютерных игр и даже хроническая задолженность, то есть “потеря контроля при пользовании своей кредитной карточкой”.23 Такое бывало и в прошлом. С падением легитимности  института церкви многое из того, что раньше считалось грехом, стало квалифицироваться как болезнь. Вспомним злополучный гомосексуализм или даже такое невинное увлечение как мастурбация. Недавно, просматривая одну американскую книжку, посвященную возникновению проблемы наркотизма в США, я наткнулся на такую фразу: “пациент был доставлен в больницу с диагнозом мастурбационное помешательство”.24 Что тут скажешь?

       Сказанное не должно интерпретироваться как отрицание у диагноза “наркомания” права на существование, оно лишь иллюстрирует сложность и противоречивость проблемы наркотизма, который сегодня слишком часто, как и многие другие виды “аморального” поведения до него, рассматривается, главным образом, сквозь призму медицинских теорий. Часто складывается впечатление, что в этой области уже все известно: есть объективные данные, результаты многочисленных экспериментов, построены всевозможные кривые и графики. В этом и состоит одна из социальных функций медицины – придание моральным аргументам образа научности, объективности, а, следовательно, несомненности. Тех же, кто посягает на эту несомненность, зачастую обвиняют во всех смертных грехах, при этом моральные аргументы так тесно переплетены с научными, что становятся практически неразличимы между собой. Все делается для того, чтобы создать впечатление, что оппонент посягает на святое, развращает наших детей, отравляет общую воду в колодце, разрушает саму основу основ – наш моральный порядок. В подобной демонизации не только наркозависимых, но и тех, кто придерживается либеральных и расходящихся с официальной пропагандой взглядов по этому вопросу, к сожалению, проявляется еще одна сторона моральной паники.

      Теперь, несколько слов о СМИ. Ясно, что большинство из них, особенно те, что пожелтее, также заинтересованы в моральной панике, поскольку их существование и благосостояние напрямую зависит от тиража, а его легче поднять (или удержать), печатая статьи про бесконечные перехваты партий наркотиков и о других кознях наркомафии, чем о “скучной” и “нудной” в глазах большинства населения работе по профилактике и реабилитации.

     Таким образом, ясно, что те кто раздувает моральную панику только преумножают то зло, с которым пытаются бороться. Для эффективного решения проблемы наркотиков требуется другая политика – та, что основана не на морализаторстве, а на здравом смысле. Выработать такую политику российскому обществу еще только предстоит.

 



1 Цит. по Кесельман Л., Мацкевич М. Социальное пространство наркотизма. СПб, 2001. С. 17-18.

2 К такого рода мерам призывают в том числе и те, кто, казалось бы, должен лучше других знать о неэффективности силового решения проблемы наркотиков в мировой практике – социологи. См., напр.: Попов В. А., Кондратьева О.Ю. Наркотизация в России – шаг до национальной катастрофы // Социологические исследования. 1998. № 8; Силласте Г. Г., Новая наркоситуация в России: результаты исследования // Социологические исследования. 1994. № 6. Так, например, в США, где годовой бюджет агентства по борьбе с наркотиками NDCS (Office of National Drug Control Policy) только в 1999 году составил 17.9 млрд. долларов (См. Stephen Harnett. A Rhetorical Critique of the Drug War, Slavery, and the “Nauseum Pendulum of Reason and Violence // Journal of Contemporary Criminal Justice. 2000. Vol. 16), за последние 10 лет розничная цена героина упала (с учетом инфляции) на 20%, а его качество (процент содержания диацетилморфина) возросло с 47% в 1991 году до 62% в 1992 и оставалось на уровне 60% и выше на всем протяжении этого десятилетия. См. Hung-En Sung et al. Heroin Injection among Addicted Felons: Testing Extant Theories // Deviant Behavior. 2000. vol. 21; Blanche Frank and John Galea. Current Drug Use Trends in New York City // Epidemiogic Trends in Drug Abuse / Community Epidemiology Work Group (eds.). NY., 1998. О провале политики “войны с наркотиками” см. также

Nathan Nadelmann. Thinking Seriously About Alternatives to Drug Prohibition //     

 Daedalus. 1992. vol.121; Richard Hyse. Prohibition, for Drugs as for Alcohol, Only Fails // The New York Times. 1994 February 11; David Priver. For Drink or Drug, Prohibition Doesn’t Work // The New York Times. 1993. December 16.

3 Кесельман Л., Мацкевич М. Op. cit. C. 59. Не следует отождествлять эти данные с количеством “наркоманов”, существующем в обществе, оно гораздо ниже. Достоверные данные о числе актуальных (сегодняшних) потребителей тяжелых наркотиков получить достаточно трудно, но по предварительным оценкам оно колеблется около 3%.

4 См. S.Cohen. Folk Devils and Moral Panics: The Creation of the Mods and  Rockers. London 1972.

5 См. E. Goode and N. Ben-Yehuda. Moral Panics: Culture, Politics, and   Social Construction // Annual Review of Sociology. 1994. vol. 20; E. Goode and N. Ben-Yehuda. The Social Construction of Deviance. Blackwell 1994.

 

6 См. Русакова М. Наркотики в России. http://www.narcom.ru/ideas/socio/27.html

7 термин “моральные антрепренеры” принадлежит американскому социологу Говарду Бекеру, см. Howard Becker. The Outsiders: Studies in the Sociology of Deviance. 1963. NY.

8 См. H. Blumer. Social Problems as Collective Behavior // Social Problems.      

    1971. vol. 18 p. 301.

 

9 См. Craig Reinarman. The Social Construction of an Alcohol Problem: The Case of Mothers Against Drunk Drivers and Social Control in the 1980s // Theory and Society. 1988. vol. 17.

10 См. N. Ben-Yehuda. Deviance and Moral Boundaries: Witchcraft and  the Moral Boundaries: Occult, Science Fiction, Deviance Sciences, and Scientists. Chicago 1985.

 

11 См. Andrew Golub and Bruce D. Johnson. A Recent Decline in Cocaine Use among Youthful Arrestees in Manhattan, 1987 Through 1993 // Amreican Journal of Public Health. 1994. vol.84 (8).

12 О влиянии негативного образа “крэка” на поведение подростков в Америке см. R. T. Furst et al. The stigmatized Image of the “Crack head”: A Sociocultural Exploration of a Barrier to Cocaine Smoking among a Cohort of Youth in New York City // Deviant Behavior. 1998. Vol. 2.

13 Модель снижения вреда предполагает реализацию следующих мер: бесплатная раздача или обмен шприцов (сторонники этой модели считают СПИД гораздо более серьезной опасностью, чем наркоманию); организация программ метадоновой поддержки; открытие “комнат безопасных инъекций” с медицинским персоналом, с тем, чтобы не допустить скопления наркозависимых в общественных местах и предотвратить передозировки от наркотиков; развертывание передвижных лабораторий на молодежных дискотеках, где можно проверить качество и силу таблеток МДМА (“экстази”); декриминализация (но не легализация) хранения и розничной продажи легких наркотиков; декриминализация хранения (но не продажи) малых количеств тяжелых наркотиков, и другие меры. См., напр., Nathan Nadelmann. Thinking Seriously About Alternatives to Drug Prohibition // Daedalus. 1992. Vol. 121.

14 Кесельман Л., Мацкевич М. Op. cit. C. 14.

15 И половина из, тех, кто употреблял наркотики более или менее регулярно.

16 При условии, что такая патология сопровождается установкой на определенные субкультуральные ценности.

 

17 На Западе этот подход получил название “теории стигматизации” или “теории этикетирования” (labelling). Он разрабатывался такими учеными как Гофман, Лемерт, Танненбаум, Бекер, Сазерлэнд и др. В Российской научной литературе обзор основных положений этой теории см. Первова И. Л. Асоциальное поведение детей и подростов. СПб, 1999. С.187 – 188; Шипунова Т. В. Критический анализ причинных теорий девиантности // Проблемы теоретической социологии. 2000. №3. С. 220 – 221. Стигматизация наркозависимых имеет своим естественным следствием их маргинализацию. Об опасности этого предупреждал классик английской криминологии Дж. Янг, когда писал, что “общество может эффективно контролировать лишь тех, кто воспринимает себя его членами”. См. J. Young. The Drugtakers: The Social Meaning of Drug Use. London 1971. P. 39.

18 Это понятие было введено в социологию Робертом Мертоном.

19 Концепция символического доминирования активно разрабатывалась французскими структурными конструктивистами – П. Бурдье, Р. Ленуаром, П. Шампанем, Л. Ж. Д. Ваканом, Ф. Коркюфом и др. См., напр.: Социоанализ Пьера Бурдье. Под ред. Н. Шматко. СПб, 2001; Коркюф Филипп. Новые Социологии. СПб, 2002; Ленуар Р. Предмет социологии и социальная проблема // Начала практической социологии. М., Алетейа, 2001.

20 См. Michel Foucault. Truth and Power // The Foucault Reader / P. Rabinov (ed.). 1984.

21 См. William J. Thomas. Primitive Behavior. New York 1937. P.8.

  22 До определенного момента, пока не появятся другие достаточно сильные группы, заинтересованные в своем определении проблемы. Успех этих групп, конечно же, отчасти будет определяться результатами “войны с наркотиками”.

 

23 О всевозрастающей медикализации различных сторон современной жизни см. Peter Conrad. Medicalization and Social Control // Annual Review of Sociology. 1992. Vol. 18; I. K. Zola. Medecine as an Institution of Social Control // Sociological Review. 1972. Vol. 20.

24 Cм. Stephen R. Kandall. Substance and Shadow. Cambridge, Massachusetts and London, England 1996.

 

 

Резюме.

 

Данная статья посвящена анализу феномена моральной паники вокруг наркотиков, существующей сегодня в российском обществе. После того как дается  принятое в социологическом сообществе определение этого явления, в статье рассматриваются реальные опасности, связанные с существованием моральной паники вокруг наркотизма. Завершает статью рассмотрение вопроса о том, какие группы объективно заинтересованы в существовании моральной паники в современном российском обществе.

                THE DANGERS OF THE DRUG PANIC

Summary:

 

This article is devoted to an analysis of the drug panic that exists in the contemporary Russian society. After preliminary examination of the definition of “moral panic” accepted in the sociological community today, the author proceeds to consideration of real dangers related to a drug panic. The article then turns to analysis of various groups that are objectively interested in the existence of the drug panic in modern Russia.